Попередня     Головна     Наступна





Марк фон Хаген

РУССКО-УКРАИНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА


Какими бы ни были отношения России и Украины, русских и украинцев в XIX веке, эти отношения претерпели кардинальную трансформацию в ходе более общих взаимосвязанных структурных изменений, происходивших в начале XX века, а именно революции 1905 г., первой мировой войны, последовавших за крахом старого режима революций и гражданской войны, а также сталинской революции «сверху» в конце 1920 гг. «Узкая» задача этой статьи — рассмотреть, как украинское и русское национальное и имперское движение вступили в тесное, динамичное взаимодействие, и как те, кто идентифицировал себя с русским или украинским движением, определяли себя и своих оппонентов в ходе этого взаимодействия и конфронтации. Моя более широкая цель состоит в том, чтобы определить место этих специфических отношений в общей трансформации политической жизни, ставшей результатом упомянутых событий. События эти были тесно связаны с длительным кризисом легитимности старого режима, с кризисом, который не был преодолен с приходом к власти большевиков, а просуществовал, по крайней мере, до середины 1930-х, а возможно, и до послевоенного времени 1.

Кризис легитимности был прежде всего политическим кризисом, который возник в результате перемещения суверенитета от самодержца к политическому сообществу, а затем, по мере консолидации Советской власти, которая унаследовала риторику и институты народного суверенитета, к авторитарной партии-государству. В ходе этого кризиса легитимности произошли изменения принципов структурирования имперского общества. Традиционные династические, конфессиональные и сословные принципы и категории уступили место классовым и национальным, которые возникли в трещинах старого режима под заметным влиянием зарубежных, прежде всего европейских, идеологий и социальных движений, а именно социализма и национализма 2. В период после Великих реформ модернизаторская бюрократия стала воспринимать себя как хранителя легитимности режима, что предполагало уменьшение роли самого автократа. Эти взгляды на государство были переработаны либеральными политиками и теоретиками, которые начали серьезные дискуссии о необходимости и способах создания политической нации.

Революция 1905 г. обозначила начало процесса формирования политической нации, предполагавшего перемещение суверенитета, а также формирования политических партий, включая те, которые претендовали на массовость. Это ставило их в более «современную» систему координат нации и класса, даже если сами они пытались быть выше этих барьеров, как, например, кадеты 3. Период между 1905 г. и войной принес множество воображаемых альтернатив старому режиму, организованных согласно новым принципам класса и национальности, федерализма и различных пан-движений (панславизм, пантюркизм, панисламизм, сионизм). В то же время относительно позднее пришествие массовой политики и особенности национализма в Российской империи привели к тому, что Леопольд Хаимсон охарактеризовал — хотя и в другом контексте, вне связи с этническими проблемами — как глубокий кризис самих политических партий, которые не могли создать для себя стабильную социальную базу в условиях крайне неопределенных социальных и национальных идентичностей 4.

Тем не менее, эти события еще не изменили слишком сильно характер политики поздней империи в вопросе об идентичности. Эта политика позволяла, за некоторыми важными исключениями, национальным общинам сочетать приверженность местным языкам, культурам и даже институтам со стоящей поверх местных различий лояльностью царю и империи. Бюрократы из балтийских немцев, еврейские купцы, татарские муллы, даже русофильски настроенные украинские публицисты составляли космополитическую элиту, лояльность которой была адресована стоявшим поверх национальных различий самодержцу и государству. Имперская администрация весьма последовательно игнорировала этнические категории в своих официальных документах, отдавая предпочтение традиционным конфессиональным и сословным критериям 5. Интересно, что более «современные» этнические категории использовались военными статистиками, которые составляли карты для школ Генштаба, но это было исключение, причем секретное 6. Несмотря на тенденцию двух последних царствований к созданию более «русского» образа самодержавия 7 и разнообразные меры в образовании, церковной и местной администрации, получившие названия «русификации» 8, Ханс Роггер прав, когда считает, что русский национализм был проблемой для бюрократов, воспринимавших все формы панславизма и русского национализма как вызов династическому принципу космополитичного государства и как препятствие для их осторожной внешней политики 9.

Осознанные или нет, эти усилия бюрократии с целью дистанцироваться от политики, основанной на национальном принципе, пережили революцию 1905 г. и выборы в первые две Думы, но после смены политического курса в июле 1907 г. при Столыпине интересы, все более понимаемые как национальные, стали играть определяющую роль в имперской политике. Иными словами, влиятельная часть государственного аппарата решила укрепить свою власть через обращение прежде всего к национальному принципу 10. Часть бюрократии и православной церковной иерархии поддерживала русские националистические организации 11, наиболее заметной из которых был Союз Русского Народа, популярный в юго-западном крае 12, то есть на землях, которые будет оспаривать украинское национальное движение.

Тем не менее, несмотря на все достижения, русская националистическая правая была по-прежнему ограничена возникавшими правилами «гражданского общества» и легалистскими претензиями квази-полу-конституционной монархии. Пол Бушкович считает, что русские националисты накануне краха старого режима все еще отставали по сравнению со своими аналогами в Западной и Центральной Европе, где более воинственная и шовинистическая политика становилась нормой еще до начала первой мировой войны 13. Джеффри Брукс считает, что русская литература также предлагала более терпимое и космополитичное отношение к нерусским, особенно по сравнению с американской и британской художественной литературой того времени 14. Я придерживаюсь несколько менее благожелательного взгляда на межэтнические отношения в империи накануне войны. Политика русификации в религии, образовании и культуре, начатая в царствование Александра III, вызвала к жизни движения протеста, которые выражали себя на языке национальных и религиозных требований, и, что еще более серьезно, после первоначальных уступок 1905 — 1906 гг. Столыпинские реформы вновь ущемили интересы многих нерусских сообществ. Поэтому я считаю, что война безусловно усилила многие уже существовавшие в общественной и политической жизни империи конфликты. В то же время, надо признать, что принесенные войной изменения в отношениях между народами империи носили качественный характер.

Первая мировая война стала водоразделом в отношениях русских с нерусскими и между самими нерусскими. Я имею в виду не только собственно войну, но также характер режимов, ведших ее (особенно Австро-Венгерскую и Российскую многонациональные империи), характер военных действий и политику этих режимов в военное время (мобилизацию людских ресурсов, пропаганду военного времени, оккупационную и эвакуационную политику, даже помощь беженцам). Что касается самого характера войны, в которой Россия противостояла трем могущественным соседям с запада и юга, то ни одна другая война со времен наполеоновской не вовлекала напрямую столь больших масс людей и столь обширных территорий, не приводила к столь масштабным перемещениям населения, разрушениям и оккупации плотно населенных областей империи 15.

Политические события большой войны преобразили предвоенную ситуацию. Следствием войны стала интернационализация и милитаризация этнической политики Российской империи. То же самое, хотя и иначе, произошло с Габсбургской и Османской империями. Следствием политики военного времени стало сужение возможностей выбора для многих сообществ и увеличение цены, которую приходилось платить за наличие или выбор «неправильной» национальной идентичности. Внутри самих имперских элит политика военного времени и вторжение войны в прежние конфликты усилили поляризацию по национальным линиям. В результате произошла политизация этнических различий и привнесение этнического и национального элемента во многие в других обстоятельствах не национальные политические, экономические и социальные конфликты. Сторонники более воинственного и шовинистического русского национализма теперь определяли тон политических дискуссий и проведение военной политики. Наиболее ясно это проявлялось в условиях военного положения, установленного и на всех оккупированных территориях, и в широкой тыловой полосе, непосредственно прилегавшей к линии фронта 16. Оккупационная и эвакуационная политика военного времени била по этническим сообществам во имя национальной безопасности и стратегических задач освобождения территорий, которые объявлялись законной собственностью Российской империи. Именно политика режима беспечно внедрила идеи национального освобождения в имперскую армию, поскольку характер мобилизации, пропаганды и развертывания способствовал усилению национального принципа социальной организации. Оккупационная политика режима сломала грань между гражданским и военным миром, а также между Австрийской и Российской империями. Оккупационные власти высылали сотни тысяч граждан с территорий западного пограничья, то есть из тех регионов, которые имели более всего опыта современной национальной политики, во внутренние провинции империи, способствуя, в частности, тесным контактам галицийских поляков, евреев и украинцев с украинцами Российской империи. В конечном счете, как это ни парадоксально, именно российский режим и русские националистические организации сделали национализм возможным в 1917 г. в значительно большей степени, чем австрийцы и немцы, которых обычно в этом обвиняли. Однако этот урок не был усвоен новыми элитами, которые получили власть как Временное правительство в 1917 г.

Более того, политика военного времени имела в качестве экономических и социальных последствий резкий подрыв позиций многих традиционных элит, особенно тех, которые были наиболее тесно связаны со старым режимом и его политическими структурами, а именно дворянства. Я считаю, что война сыграла роль стимулятора экономической модернизации, причем с более революционными последствиями, чем реформы Витте и Столыпина, разрушив те мешавшие модернизации социальные структуры, которые, хотя и были ослаблены отменой крепостного права, но продолжали цепляться за власть. Многие ученые, например, согласны с тем, что тяжелые потери в первые два года войны привели к демократизации офицерского корпуса и других структур, что подорвало вес и влияние дворянства и других традиционных элит. Когда Временное правительство отменило чины и сословия в феврале 1917 г., оно признало уже свершившиеся факты 17.

Но война принесла значительно больше, чем демографический переворот. Будучи в фокусе национального внимания, война стала испытанием для социальных привилегий, особенно для привилегий старого режима. Война сопровождалась патриотическими призывами к национальному самопожертвованию, и потому любые освобождения от воинской службы стали источником раздражения для тех, кто воевал, и для тех, чьи близкие были на фронте. Способность самодержавия вести войну становилась испытанием для его легитимности, когда, например, либерал Милюков обвинял царя и его окружение в предательстве или глупости после военных поражений. Это наложение понятий патриотизма, национальной безопасности и национальных сообществ привело к возникновению настоящей мании насчет предательства и скрытых врагов. Все стороны в национальных спорах искали германских и турецких «агентов» и «шпионов», которых винили во всех бедствиях, преследовавших режим 18.

По мере того, как традиционные основы идентичности, подобные сословиям, теряли значение, а легитимность самодержавия отвергалась даже его наиболее консервативными и лояльными слугами, в политике усиливался акцент, с одной стороны, на национальный и этнический, а с другой, на классовый фактор. То, что Эрнест Геллнер считает необходимым условием успешной революции, а именно наложение социального и национального фактора 19, произошло в 1917 г., когда новые элиты стали создавать условия выхода из старого режима. Хотя эти элиты были отчасти готовы к выдвижению «социального вопроса» на первое место в политической повестке дня, параллельное обострение «национального вопроса» застало их врасплох 20. В соответствии со своими либеральными и социалистическими убеждениями, новое правительство ожидало, что национальный вопрос будет временно решен после того, как оно отменит всякую дискриминацию, основанную на национальности или религии, и объявит полное равенство граждан вне зависимости от религии, расы или национальности 21. Временное правительство и Петроградский Совет призвали «общество» к самоорганизации для защиты революции и сразу же начали назначать «своих» людей как комиссаров на местах, создавая тем самым властные структуры, альтернативные по отношению к местной и муниципальной администрации старого режима 22. «Общество» ответило организацией советов и исполнительных комитетов, которые должны были координировать деятельность уже существовавших и вновь создаваемых организаций. Но как только общий враг в лице самодержавия исчез со сцены, поразительно пестрые политические интересы начали борьбу за поддержку избирателей. Например, Центральная Рада соперничала с многонациональными Исполнительным Комитетом Совета объединенных общественных организаций и Киевским Советом Рабочих и Солдатских Депутатов. Каждая из этих организаций санкционировала создание нескольких новых собраний, каждое из которых проводило на местах собственную политику. Таким образом, соперничество, возникшее между киевской Радой и двойной властью в Петрограде, воспроизводилось практически на всех более низких уровнях новых властных структур. Соперничество это концентрировалось вокруг принципов и времени введения автономии в постсамодержавной России. Эта борьба воспроизводилась и в имперской армии, где лозунг украинизации был одним из многих призывов измотанных войной солдат к созданию частей, основанных на территориальном и национальном принципе — от украинцев до сибиряков и евреев. Несмотря на сопротивление влиятельной части командования и офицерского корпуса, политика «национализации» армии прокатилась по империи и повсюду вызвала конфликты с «русским» большинством 23.

Эти конфликты формировались и, в свою очередь, участвовали в формировании национальной и националистической политики по всей империи. Война с Центральными державами стала фокусом политической борьбы и трансформировала понятия патриотизма и особенно русской идентичности среди прежних имперских элит, а также, и это остается до сих пор мало исследованным, среди неэлитных слоев, особенно среди солдат. Тема предательства, которая уже мобилизовала патриотические чувства в первые годы войны, особенно в связи с боязнью «немецкого засилия» при дворе, теперь сместилась в своем фокусе в сторону страхов по поводу сепаратного мира, на который могла пойти новая «революционная» власть, и угрозы распада империи. Ожидание предательства во многом сформировало мировоззрени е движений, которые станут позднее известны как «белые». Эти движения создали свои прото-государства на окраинах империи в противостоянии не только большевикам, но и другим «нерусским» прото-государствам, прежде всего реинкарнациям украинского государства, которые, начиная с Центральной Рады, претендовали на власть над «историческими украинскими землями» 24.

Тем временем национальное самоопределение получило международную санкцию в ходе осознанного соревнования советских (по преимуществу ленинских) идей национального самоопределения с либеральными, демократическими вильсоновскими идеалами, а также в результате отчаянных усилий послеимперских прото-государств, в том числе и украинских, получить официальное представительство и поддержку своим требованиям независимости на Версальской мирной конференции. «Открытая ситуация», сложившаяся в результате поражения в войне нескольких многонациональных империй, вызвала волну государствообразования по всему евразийскому континенту, и не только там 26.



ЭВОЛЮЦИЯ УКРАИНСКОЙ И РУССКОЙ ПОЛИТИКИ ПОСЛЕ 1917 ГОДА


Провозглашение новых государств, в том числе и Советского, не «решило» проблему кризиса старого режима ни в 1917 г., ни в течение гражданской войны. Конечно, элиты на самом верху сменились, были провозглашены и предписаны новые политические принципы, но легитимность новых режимов повсюду оставалась острой проблемой, как и устойчивость других элементов структурного кризиса. В ходе гражданской войны большевистский режим в своей конфронтации с государственной властью был вынужден приспособить к реальности свои догматы и научиться непривычным техникам управления. Сами Советы почти незаметно превратились из института народной политики и антиэтатизма в новую форму этатистской идеологии, первым выражением которой стала диктатура пролетариата с едва заметными «остатками» народовластия 28.

Гражданская война, на которую безусловно можно посмотреть, как на русско-украинскую, русско-польскую и польско-украинскую войну, стала продолжением патриотической проверки социальной и патриотической поддержки возникающих новых режимов. Везде «отечество» объявлялось в опасности 27, и те, кто не откликался на призыв защищать его, причислялись к смертельным врагам, а тем, кто служил, были обещаны власть и привилегированный статус в будущем послевоенном устройстве. На окраинах большевики представляли свои военные и политические амбиции как борьбу за «национальное освобождение» от марионеточных иностранных режимов, будь то поддерживаемые Антантой белые или поддерживаемые Германией Рада и гетманат. Хотя Ленин (и не только он) время от времени критиковал некоторых ближайших соратников или целые группы в партии за их великорусский шовинизм, взаимоотношения большевиков с русскими националистическими идеологиями и движениями, в том числе экстремистскими партиями, возникшими накануне и в течение 1917 г., до сих пор остаются малоизученными 28. Многие большевики нерусского происхождения не без оснований обвиняли своих товарищей в том, что они прячут русские и имперские взгляды за интернационалистской риторикой. Есть основания полагать, что этнически русские рабочие и сельские колонисты в Туркестане или Украине, например, могли воспринимать политический конфликт в этнических и национальных категориях. Многие из них так и делали 29.

Некоторое время класс и национальность оставались фундаментальными принципами нового порядка, но они воспринимались как конфликтующие между собой. Партия-государство, воспринимавшая свое марксистское наследие, как бы она его ни интерпретировала, всерьез, безусловно отдавала предпочтение классу. Классовый принцип освящался прото-идеологией (диктатура пролетариата) нового прото-государства и определением государственных институтов как рабоче-крестьянских (например, Рабоче-Крестьянская Красная Армия), а также основополагающими гражданскими документами, которые оперировали дискриминационными положениями в отношении членов старых элит имперского общества и давали привилегии прежним «лишенцам» 30. Национальный принцип освящался в провозглашенной федеративной структуре, но со значительными исключениями и с очевидными противоречиями. Например, СССР определенно и сознательно воспринимался как неэтническая формула, в то время как более ранние административные единицы (Российская СФСР, Белорусская и Украинская ССР, Закавказская СФР) отражали конфликт между территориальным и этническим пониманием политики. Конечно, национальность была институциализирована в политике национального строительства 20-х годов (коренизация). Это снова не касалось русских, хотя можно утверждать, что и русские были недоразвиты как политическая нация, а прежде всего украинцев. Категории переписи 1926 г. также институциализировали это принятие национальности как инструмента властвования, а с введением паспортов во время первой пятилетки и класс, и национальность были официально объявлены конституирующими элементами идентичности для всех советских граждан 31.

Однако параллельно этим процессам развивались и другие тенденции, которым предстояло изменить место и роль класса и национальности в советском обществе. По мере того, как государственные институты и элиты обретали уверенность в своей власти и легитимности, новые лояльность и идентичности начинали вытеснять класс и национальность. «Советская» идентичность и преданность партии насаждались НКВД, советским идеологическим аппаратом, складывавшимися системами наград и продвижения по службе, что помогало новым элитам упрочить их власть. Класс и национальность не были устранены из идейного багажа, формировавшего идентичности, но они были переосмыслены таким образом, чтобы воспроизводить сложную систему лояльностей предвоенного имперского общества, включая сознательно космополитичную (или интернационалистскую) элиту и вновь воспроизводимые локальные и региональные идентичности и лояльности. В качестве примера, иллюстрирующего общую тенденцию, можно привести кампанию по упрочению легитимности Красной Армии в 20-е годы. Комиссары, служившие представителями нового режима и надсмотрщиками за офицерским корпусом, были характерны для раннего большевистского недоверия по отношению к государству и старым элитам. К середине 20-х командование Красной Армии почувствовало себя достаточно уверенно для того, чтобы понизить статус комиссаров и поднять статус офицеров, признавая тем самым необходимость определенного уровня профессионализма для управления современным государством 32. Штурм различных бюрократических структур в период «культурной революции» временно повернул вспять этот процесс постепенного укрепления легитимности и власти, но последующая первая пятилетка привела к колоссальному росту государственного аппарата, продолжавшемуся и в 30-е годы. Дальнейшие меры по консолидации новых элит (или «нового класса») были предприняты в середине 30-х, с тем чтобы снова быть отброшенными назад Большим Террором и последующими репрессиями.

Новые и разросшиеся центральные институты узурпировали все больше и больше власти у республиканских и более низкого уровня местных административных органов силовыми (и убийственными) мерами. Рост бюрократии сопровождался жестоким натиском на деревню в форме коллективизации и голода, демографические результаты которого катастрофически ослабили несколько «нарождающихся наций», в особенности Украину и Казахстан. Идеологическое и административное преследование нерусских культурных и интеллектуальных элит в конце 20-х и начале 30-х годов стало частью перестройки «патриотических» ценностей, заблокировавшей тенденцию к более широкой культурной автономии, столь характерной, например, для украинизации. Эта кампания совпала, наконец, с возобновившимся преследованием народной и институциализированной религии и особенно с массовыми арестами и другими репрессиями против духовенства, которые уничтожали еще один элемент локальных элит, сохранявший этническую и национальную идентичность 33. Похоже, что те части элиты, которые выступали против компромиссного характера нэповской смешанной экономики, во многом совпадали с теми, кто выступал против политики украинизации. Так или иначе, конец нэпа принес с собой изменения, которые безусловно сократили возможности нерусских национальных элит контролировать политические процессы в их республиках. Поскольку большинство нерусских наций в 20-е годы оставались в огромной части крестьянскими (украинцы могут служить хорошим примером), большевистская политика в отношении крестьян имела — сознательно или нет — по крайней мере временное денационализирующее влияние 34.

Принятие Советской конституции 1936 г. официально зафиксировало постепенное снижение значения классовых маркеров после Великого перелома, отменив классовые квоты и признав ведущую роль советской интеллигенции, под именем которой скрывался растущий управленческий слой бюрократии 35. Исчезновение в начале 30-х из открытой печати статистических данных о национальностях, несмотря на сохранение графы о национальности в советских паспортах, означало окончание эксперимента по национальному строительству без какого либо формального и публичного отказа от этого принципа. Предпочтительные — в категориях политической власти — идентичности советских граждан были вновь увязаны с государственными институтами, которые все больше осознавали себя как многонациональную элиту с амбициями великой державы. Эта трансформация в 30-х годах получила развитие в официальной реабилитации определенной версии имперского прошлого. Она, возможно, была поставлена под сомнение в первые годы войны, но позднее, в послевоенный период, война использовалась для переформулирования русской и украинской идентичностей в советском контексте русской культурной доминации 36.

По мере того, как сталинское государство упрочивало свой контроль над все более широкими общественными слоями, элиты концентрировались на реставрации авторитарных моделей и риторики и на ожесточенном осуждении десятилетия официальной терпимости и даже поощрения антибюрократизма, молодежной и пролетарской «контр-культур» с их радикальным эгалитаризмом 37. 30-е годы были периодом фиксирования новых иерархий и границ, часто с использованием языка и символов старого режима в смеси с элементами революционного «канона». Лев Троцкий оплакивал, а Николай Тимашев описал то, что оба они понимали как «великое отступление» 38, что в целом означало установление более четких границ. В классовых категориях 30-е годы усилили доминацию слоя бюрократов-управленцев в политике, экономике и культуре, что сопровождалось получением ими целого арсенала привилегий и особого доступа к материальным благам и высокому социальному статусу. В категориях пола они принесли реставрацию элементов традиционной патриархальной семьи и мужских-женских ролей при помощи ограничительных законов об абортах, разводах, гомосексуализме и об отмене совместного обучения. Наконец в национальной политике главенство русской культуры над культурами других советских народов утвердилось в образовании, культурной и кадровой политике. Повсюду антииерархический дух 20-х уступил место попыткам поставить людей «на место», особенно в отношении к государственным институтам.

Что касается динамики собственно русско-украинских отношений, политика сталинского режима выглядит противоречивой и непоследовательной. С одной стороны, террор голодом и государственное насилие против украинских элит ослабило любые украинские инициативы и политическую самостоятельность республики. С другой стороны, аннексия в конце 30-х Восточной Польши или Западной Украины была осуществлена под флагом воссоединения Украины и «воплощения давних чаяний народа». Она была осуществлена под аккомпанемент неприкрытой ирредентистской риторики, которая стала неотъемлемой частью повестки дня Коминтерна с 1928 г. Процесс аннексии региона и интеграции его населения в украинскую советскую нацию мало исследован, но краткий период до немецкого вторжения не дал возможности для сколько-нибудь серьезного развития новых идентичностей в советском контексте. Амир Винер нарисовал захватывающую картину формирования советской украинской идентичности в ходе «освободительной борьбы» и сведения постколлаборационистских счетов на Украине 39. После короткого военного и еще более короткого послевоенного периода, когда выражение украинской идентичности и патриотизма было возможно, сталинское государство вновь установило отношения господства и подчинения, а также более или менее жесткую региональную идентичность, своего рода советскую версию малорусской лояльности в Российской империи.

Замечу в заключение, что, если оставить в стороне вопрос о том, как идентифицировать население в советском контексте, отношения между русской и украинской идентичностями, между русскими и украинцами находились в центре более масштабных процессов формирования и деформирования государства, соперничества между различными государствами, в центре позднеимперскои и сталинской политики и экономического развития, важных изменений имперской и советской идеологии. Изучение этих отношений бросает свет на более общие процессы в государстве и обществе в первой половине XX в. Национальность, этничность и классовая идентичность выступали на первый план в периоды кризиса государственности и подпитывались интернациональными идеологиями, в особенности различными вариантами марксизма, доктринами национального самоопределения и национализма вообще. Они усиливались сознательной политикой государства и ее непреднамеренными последствиями. С усилением централизованного государства границы идентичностей были прочерчены заново и более жестко, а иерархия нации, класса и пола была перестроена.




Примечания


 1 См. замечания Моше Левина о сталинизме как о demesure, как о постоянном условии воспроизводимого государством кризиса, когда реакция на кризис ведет лишь к возникновению новых кризисов. Lewin M. The Making of the Soviet System. N. Y., 1994. P. 26 — 29.

 2 См. обсуждение сословной, классовой и социальной идентичностей в: Freeze G. L. «The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History» // American Historical Review. 1986. N. 91. P. 11 — 36; Haimson L. «The Problem of Social Identities in Early Twentieth Century Russia» //Slavic Review (Spring 1988)N. 47. P. 1 — 21.

 3 cm. Emmons T. The Formation of Political Parties and the First National Elections in Russia. Cambridge, Mass. 1983; Rosenberg W. G. Liberals in the Russian Revolution: the Constitutional Democratic Party, 1917 — 1921. Princeton, 1974.

 4 Haimson L. «The Problem...» Я добавил к тезису Хаимсона о категориях класса и сословия конфессиональное и этническое измерение. Разумеется, что класс и этничность функционируют по-разному, иногда вступая в противоречие между собой, а иногда взаимоусиливаясь. См. об этом: Suny R. G. Rethinking Social Identities: «Class and Nationality» в кн.: The Revenge of the Past. Stanford, 1993.

 5 См., например, формулярные списки.  J

 6 Золотарев А. М. Записки военной статистики России. Том 1. Теория статистики... СПб., 1885.

 7 Wortman R. «Moscow and Petersburg: the Problem of Political Center in Tsarist Russia, 1881 — 1914» в кн.: Wilentz S. (ed.) Rites of Power: Symbolism, Ritual and Politics Since the Middle Ages. Philadephia, 1985.

 8 cm. Thaden Ed. (ed.) Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855 — 1914. Princeton, 1981; Kappeler A. Russland als Vielvoelkerrreich: Enstellung, Geschishte, und Zerfall. Munich, 1992. Глава 6.

 9 Rogger H. Nationalism and the State: A Russian Dilemma // Comparative Studies in Society and History. 4. 1961 — 1962. См. также о «радикализирующем» влиянии русских националистов, особенно Каткова и Победоносцева, во время, например, русско-турецкой войны 1877 — 1878 гг.: Geyer D. Russian Imperialism: The Interaction of Domestic and Foreign Policy, 1860 — 1914. New Haven, Yale, 1987. Part I.

 10 Роберта Маннинг указала на «дворянскую реакцию», оформившуюся в это время, и блокировавшую многие запланированные бюрократами реформы. Однако эти защитники старого режима и сословных привилегий могли найти гораздо больше общего с этим режимом, когда их «русские» и «православные» сословные интересы совпадали со столыпинской националистической политикой в западных окраинах империи. (Manning R. The Crisis of the Old Regime in Russia: Gentry and Government. Princeton, 1972.) О других аспектах позднеимперской политики см.: Hosking G. The Russian Constitutional Experiment: Government and Duma, 1907 — 1914. Cambridge, 1973.

 11 См., например, мемуары архиепископа Евлогия («Путь моей жизни: воспоминания митрополита Евлогия, изложенныя по его рассказам Т. Манухиной». Париж, 1947) о его кампании в связи с разделом Холмщины.

 12 Edelmann R. Gentry Politics on the Eve of the Russian Revolution: The Nationalist Party, 1907 — 1914. Rutgers University Press, 1980.

 13 «Что есть Россия? Русское национальное сознание и государство, 1500 — 1917» — неопубликованный доклад на конференции в Нью-Йорке в ноябре 1994 г.

 14 См. Brooks J. When Russia Learned to Read. Princeton, 1985. Ch.6.

 15 Леонид Херетц (L. Heretz) напоминает нам, что война была также «наиболее мощным вторжением модернизированного внешнего мира в традиционную крестьянскую культуру». (Ph. D dissertation, Harvard University, 199).

 19 Graf D. Military Rule Behind the Russian Front, 1914 — 1917: The Political Ramification. // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas, Neue Folge. Band 22 (1974). Heft 3. D. 390ff.

 17 В своем исследовании участия России в первой мировой войне Норман Стоун также отмечает, что война привела к административной и экономической модернизации старого режима. (Stone N. The Eastern Front, 1914 — 1917. London and Sydney, 1975.)

 18 О немцах Российской империи см.: Fleischhauer I. Die Deutschen im Zarenreich: Zwei Jahrhunderte deutsch-russische Kulturgemeinschaft. Hamburg, 1986, D. 479 — 522; о евреях см.: Lowe H.-D. Antisemitismus und reaktionare Utopie: Russischer Konservatismus im Kampf gegen den Wandel von Staat und Gesellschaft, 1890 — 1917. Hamburg, 1978.

 19 Геллнер развивает эту тему в своей критике работ Мирослава Гроха в статье «Альтернативное видение» в кн.: Encounters with Nationalism. Oxford, 1994, особенно С. 196 — 198. См. также работу Геллнера «Пришествие национализма. Мифы нации и класса» Путь, 1992. № 1.

 20 См., например, мемуары И. И. Церетели «Воспоминания о февральской революции». Париж, Гаага, 1963. Том 2, С. 69 — 161; Троцкий Л. Моя жизнь. Берлин,1930. С.63.

 21 Ключевые документы Временного правительства по национальной политике см. в: R. P. Browderand A. F. Kerensky (eds.) The Russian Provisional Government 1917. Stanford, Cal., 1961. Vol. 1. P. 317 — 472; Диманштейн С. М. (ред.) Революция и национальный вопрос. М., 1930. Т. 3.

 22 Daniel Т. Orlovsky. Reform During Revolution: Governing the Provinces in 1917 в кн.: R. Crummey (ed.) Reform in Russian and East European History. University of Illinois Press, 1989).

 23 Я занимаюсь сейчас исследованием национальной политики в имперской армии, но многие ключевые для 1917 г. проблемы уже исследованы в книгах: Френкин М. С. Русская армия и революция 1917 — 1918. Мюнхен,1978; Wildman A. The End of the Russian Imperial Army. Princeton University Press, 1980, 1987.

 24 Procyk A. Russian Nationalism and Ukraine: The Nationality Policy of the Volunteer Army during the Civil War. Edmonton and Toronto, 1995.

 25 См.: Eley G. Remaping the Nation: War, Revolutionary Upheaval and State Formation in Eastern Europe, 1914 — 1923 в кн.: Potychny P. and Aster H. (eds.) Ukrainian-Jewish Relations in Historical Perspective. Edmonton, 1988; Idem. War and the Twentieth-Century State». Daedalus 124:2 (Spring 1995). P. 155 — 174.

 26 Нейл Хардинг проследил трансформацию большевистского политического идеала от Парижской Коммуны к тому, что он назвал «органическим трудовым государством» диктатуры пролетариата. См.: Harding N. Socialism, Society, and the Organic Labour State в кн.: N. Harding (ed.) The State in Socialist Society. Albany, 1984. P. 1 — 50. Об остатках народовластия и никогда до конца не исчезнувшем конфликте между народовластием и бюрократическим принципом см. мемуарное эссе Александра Зиновьева «Нашей юности полет». Континент, 1983. С. 176 — 206.

 27 См. ленинский декрет «Социалистическое отечество в опасности!» от 21 февраля 1918 г. в кн.: Декреты Советской Власти. Т. 1. М., 1957. С. 490 — 491. Аналогичные прокламации издавались Петлюрой, Скоропадским, белыми.

 28 Михаил Агурский, вероятно, больше отталкивает, чем привлекает читателя своими исходными гипотезами и научными методами, однако он собрал большой объем прежде разрозненной информации на эту тему. (Agursky M. The Third Rome: National Bolshevism in the USSR. Boulder, 1987.) У Роберта Такера и Моше Левина также есть косвенные замечания о смешении русского национализма и большевизма в политической культуре сталинского времени. См. их статьи в кн.: Tucker R. (ed.) Stalinism: Essays in Interpretation. N. Y., 1977.

 29 Об эволюции большевистских идей во время и после Гражданской войны см. Graziosi A. G. L. Piatakov (1890 — 1937): A Mirror of Soviet History. // Harvard Ukrainian Studies XVI: 1/2 (June 1992). P. 102 — 166.

 30 Kimerling E. Civil Rights and Social Policy in Soviet Russia, 1918 — 1936. // Russian Review 41:1 (1982). P. 24 — 46.

 31 См.: Slezkine Y. The USSR as a Communal Appartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism. // Slavic Review 53:2 (Summer 1994), P. 414 — 452; Suny R. G. State-Building and Nation-Making: the Soviet Experience в кн.: The Revenge of the Past. Ch. 3.

 32 cm. von Hagen M. Soldiers of the Proletarian Dictatorship. Cornell, 1990.

 33 См.: Simon G. Nationalism and Policy Toward the Nationalities in the Soviet Union. Westview, 1991. Ch. 2 — 6.

 34 Элвин Гулднер, обсуждая аграрную политику Советского государства, называет ее «внутренним колониализмом». К сожалению, он не касается в своей работе этнических сообществ.

Gouldner A. W. Stalinism: A Study of Internal Colonialism. // Telos 3 (Winter 1977 — 78). P. 5 — 48.

 35 Шейла Фитцпатрик видит начало «заката класса» в решениях периода первой пятилетки о выдвиженцах и о преимущественном доступе к образовательным возможностям. (Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1922 — 1934. N. Y., 1979.

 36 См. диссертацию Амира Винера о послевоенной Виннице, где описано, как формировался новый советский украинский патриотизм и переформулировались русская и украинская идентичности. (Weiner A. Myth and Identity: The Construction of Collective Identities in the Vinnytsia Region, 1943 — 1975. Ph. D. dissertation, History, Columbia University, 1994),а также Tillet L. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-russian Nationalities. Chapel Hill, 1969; Oberlander E. Sowjetpatriotismus und Geschichte: Dokumentation. Koln, 1967; Shteppa K. Russian historians and the Soviet State. Rutgers, 1962.

 37 См.: Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N. Y., 1989, в особенности главы 3 и 6.

 38 Trotsky L. The Revolution Betrayed. N. Y. 1972. Гл. VI — VIII., Timasheff N. The Great Retreat. N. Y. 1946. Гл. VII — IX.

 39 Weiner A. Myth and Identity: The Construction of Collective Identities in the Vinnytsia Region, 1943 — 1975. Ph. D. dissertation, History, Columbia University, 1994.


(Перевод А. Миллера)









Попередня     Головна     Наступна


Вибрана сторінка

Арістотель:   Призначення держави в людському житті постає в досягненні (за допомогою законів) доброчесного життя, умови й забезпечення людського щастя. Останнє ж можливе лише в умовах громади. Адже тільки в суспільстві люди можуть формуватися, виховуватися як моральні істоти. Арістотель визначає людину як суспільну істоту, яка наділена розумом. Проте необхідне виховання людини можливе лише в справедливій державі, де наявність добрих законів та їх дотримування удосконалюють людину й сприяють розвитку в ній шляхетних задатків.   ( Арістотель )



Якщо помітили помилку набору на цiй сторiнцi, видiлiть мишкою ціле слово та натисніть Ctrl+Enter.