[Костомаров М. І. Слов’янська міфологія. — К., 1994. — С. 124-129.]

Попередня     Головна     Наступна             Примітки





ГЛАВА IV

ИСТОРИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ РУССКОГО НАРОДА



Б. Великорусская историческая народная поэзия


Выше замечено, что историческая великорусская поэзия касается гораздо отдаленнейшего времени, чем малорусская, именно: первого периода нашей истории. Такие памятники седой старины составляют в ней особенный цикл. Характер его — неопределенность, сбивчивость, чудесность и символизм, и потому мы не без основания назовем его полуисторическим, полубаснословным. В этом цикле заключаются те полупесни и полусказки, те народные поэмы, которые некогда были изданы под названием «Древние русские стихотворения» и из которых Сахаров, исключив многие, поместил некоторые в свой сборник, убедившись сам в их неподложности, под именем «Былин старого времени»: название не совсем сообразное, потому что слово «былина» предполагает верность, определенность, чего в них нет. Большая часть этих поэм имеет между собою связь так, как будто бы она относилась к известному периоду, именно к эпохе Владимира, князя Красного Солнышка. Что это за Владимир? Это типическое лицо властелина. Он живет в Киеве, задает веселые пиры, на которых пьют чары в полтора ведра, едят белых лебедей и поют песни под гусли. Он государь самовластный, имеет право миловать и казнить, но не употребляет его ни на доброе, ни на худое. Это какой-то восточный Сарданапал 132, бездейственный, ленивый, он только «ест, пьет, прохлаждается, ничьих челобитных не слушает» («Др[евние] р[усские] стих[отворения]», изд. 1, стр. 119). Все наперерыв стараются развеселить князя. Он выдумывает разные игры, женит своих богатырей, и все это для того, чтоб удвоить свои веселости. У него жена княгиня Апраксеевна, которую привез ему Дунай сын Иванович из баснословного царства. Эта княгиня поведения очень предосудительного и до того пользуется добротою или, лучше сказать, опьянелостью мужа, что при глазах его амурится с уродами. Вокруг «ласкового осударя» собраны князья, бояре, /125/ богатыри. Владимир посылает их стрелять птиц: такая охота обыкновенно кончится свадьбою с девушкою, заклятою в птицу. Но нередко богатыри отбивают врагов от Киева и отправляются в далекие страны покорять власти князя чужие народы и добывать себе невест. Замечательно, что знаменитейшие богатыри приезжают в Киев из чужих стран. Добрыня Никитич прибыл из Новгорода, Илья Муромец — из Мурома, Алеша Попович — из Ростова, Михайло Казаринов — из Галича Волынского, Соловей Будимирович — из Леденца (?). Подвиги их чудесны и отличаются особенной массивностью. Богатырь носит «шелепугу», налитую свинцом в 70 пуд [ов]; ударят его в голову железом, он только кудрями потряхивает; конь его пробегает по пяти верст в скок. Типический характер врагов их, напр., Змея Горынича, Тугарина Змеевича, еще менее человеческого. Женщина рисуется с самой дурной стороны. Это существо бездушное, непостоянное, легкомысленное, только жена Ставра Боярина не подходит под обыкновенный тип.

К какому времени относятся эти песни? Когда появились, о чем в самом деле поют они? Без успеха эти вопросы занимали умы наших этнографов. Странно предположить, будто бы в самом деле они прямо описывают времена Владимира, сочинены при нем и с тех пор переходят от поколения к поколению без всяких перемен. Чудно думают те, которые отвергают древность нашей народной поэзии. Бросим, например, взгляд на географию и этнографию этих песен. Странное смешение мы здесь видим: Иерусалим, Золотая Орда, Греция, заморские страны, чудь, латины, люторы (то есть лютеране) и татары, и наконец такие народы, которые вовсе не существовали. Отчего такие анахронизмы? Оттого, что эти песни составлялись в продолжение столетий. Каждый из периодов народной истории клал на них свои отпечатки, и все это слилось в пеструю массу. Так например, песня «Дунай сын Иванович» заключает предание мифологическое; это обломки стародавней дохристианской поэзии. Сражение Ильи Муромца с сыном Збутом Королевичем напоминает старый немецкий народный памятник — песню Гильдебрантов 133; летание по воздуху еретика Тугарина — сцены из неистового Орланда 134. Соловей Будимирович указывает на торговое сношение с греками и величие старого Киева. Михайло Казаринов имеет поразительное сходство с позднейшими южнорусскими памятниками. Как, например, похожи восклицания русской девушки, плененной татарами:


Горе горькое, моя руса коса!

А вечер тебя матушка расчесывала,

Расчесывала матушка родимая; /126/

Расплетать будет моя руса коса,

А трем татарам-наездникам.

(«Древ[ние] рус[ские] стих[отворения]», стр. 68).


Ей Боже ж мій, косо моя!

Косо моя жовтенькая!

Не матка тя розчесує:

Фірман бичем розтріпує.

(Жег. Паул., т. I, стр. 170).


Объяснение Казаринова с сестрою напоминает также одно место из малорусских песен (Жег. Паул., т. I, стр. 169). Явно, что песня относится ко временам татарского владычества, а между тем в ней является Владимир-князь. Да, эпоха его мерцала среди настоящего горя и рабства, как памятник былого счастья. Народ привык тешить воображение этим именем, он поставил его центром своего поэтического мира: и старинные чудные сказки, и события настоящего века, и неясные слухи, доходившие издалека, все, что занимало его, столпилось около Владимира. В нем он видел идеал доброго государя, в богатырях — идеал молодечества и удали, в его эпохе — золотой век. Конечно, Владимир, богатыри, змеи, калеки перехожие перешли к нам исстари, но они изменяли столько раз свои черты, столько раз пересоставлялись, переделывались, и каждое преобразование оставляло в них свою память, что могут служить для нас зеркалом народной жизни не какого-нибудь одного периода времени, хотя бы и очень важного, а целых веков. Песни эти имеют для историка значение обширное, но только при известных условиях. Надобно сначала употребить самый строгий труд, чтоб показать, откуда, что и как, и почему, и когда. Для этого нужны глубокая ученость, разнообразные сведения, неутомимое трудолюбие, а более всего добросовестность, без которой всякий ученый труд остается не только без пользы, но даже со вредом. Тогда каждое лицо богатыря, каждое, по-видимому, бессмысленное имя что-нибудь указало бы историку. До сих пор эти песни так, как они теперь напечатаны в сборниках, столько же помогут ему, сколько помогли неизъяснимые гиероглифы на старинных камнях историкам-археологам.

Второй цикл великорусской исторической поэзии заключает в себе те песни, на которых виден колорит новгородский. Некоторые из них отличаются характером чудесности, но все вообще различны от поэм Владимира по духу того общества, какое в них описывается. Здесь действующее лицо богатырь, но этот богатырь живет в республике; для удальства новгородского нужно товарищество, а для удальства киевского нужен приказ. В этом цикле заключаются песни о подвигах Васьки Буслаева. Описания его шалостей, несмотря на массивность, /127/ указывают на тот удалой новгородский дух, который нередко был причиною, что кровь двух неприязненных сторон лилась на волховском мосту. Уважение Василия к матери, характер старухи отзываются старославянскою семейственностью. Путешествие Василия в Иерусалим напоминает те паломники, которые были так часты у новгородцев. В этой поэме мы можем видеть и узнать элемент сказочный в образах повествования, где являются котлы вина, выпиваемые героями, таинственная надпись на дороге, голова богатырская, предсказывающая опасность удальцу, но в основной идее поэмы, в духе, который разлит в ней, видим общество существовавшее, мир исторический. К этому циклу принадлежит рассказ о Госте Терентище, где описывается неверность и изменчивость жены и наказание, какое дал ей муж: понятие старое, перешедшее от дедов, что видели мы в думах владимирских, которые мы можем проверить другими письменными памятниками, например, «Словом» Даниила Заточника 135, понятие, которое мы найдем и в позднейших народных песнях, например, в семейных малорусских. Но в этом рассказе виден дух новгородского товарищества: друзья Терентища собираются вместе проучить жену его. Это братство, начало русской артельщины, могло образоваться только там, где вечевой колокол созывал граждан для взаимных толков, в том обществе, где каждый говорил «мы» и делился своими побуждениями с другими. Всех полнее и отчетливее из новгородских поэм представляется нам повесть об Акундине Акундиновиче, помещенная в издании сказок Сахарова («Рус. сказ.», стр. 94 — 154). Она относится ко временам порабощения России татарами. Среди всеобщего унижения горделиво поднимает голову свободный Великий Новгород, связанный кровными узами с бедными своими братьями и готовый простирать им руку помощи. Татарская сила изображается в символическом образе сказочного змея, который облегает еретическою ратью города, грабит жителей, берет с них дань красными девицами. Долговременное рабство приучает к двудушию и низости; таким является дьяк рязанский. Новгородец не чувствует рабства и потому благороден и честен: таков Акундин Акундинович. Это лицо историческое: «Ходил он, Акундин, со повольницей и гулял он, Акундин, по Волге, по реке на суденышках». Это один из тех удалых детей вольного города, которые так отличались в XIV веке. Далее приезжает он к Рязани и говорит: «А кабы ту широку сторону Рязань и с молодым князем Глебом Олеговичем и со всеми его исконными слугами покорить Новгороду». Действительно, в эпоху величия Новгорода дух вольного народа клонился к тому, чтобы распространять пределы новгородские. Замятия Путятич, дядя Акундина, который /128/ провожает богатыря инкогнито в виде калечища, говорит ему в ответ: «Не корыстна сторона для Новгорода! Кабы Рязань не полонили злы татарове, кабы Рязань не обложили данью великою, — постояла бы Рязань за себя, да и Рязань то не чета Новгороду». Здесь опять видим современные понятия. Колонизация новгородская простиралась преимущественно на страны, чуждые русского элемента; несмотря на свою гражданскую гордость, новгородцы уважали права других русских собратий и признавали родственную связь с другими городами, ставя себя только лучше всех. Подвиги Акундина Акундиновича отличаются бескорыстием и благородством. Весь рассказ проникнут духом особенного романтизма, свойственного только русскому элементу.

Третий цикл составляют песни позднейшего периода — Московского царства. Эти песни имеют своим отличительным характером самодержавие. Здесь главное лицо — государь, идея народной жизни — служба царю, с именем которого соединялось нераздельно имя отечества. Мы не имеем памятников этого периода древнее эпохи Иоанна Грозного. Песня о взятии Казани — первая в ряду их: происшествие, недаром рассказанное в наших летописях с такою подробностью. В нем участвовал народ мыслию и делом. В обозрении исторической малорусской поэзии мы заметили, что история Гетманщины обширно заключалась в народной поэзии. На поэзию великорусскую нельзя смотреть одинаковыми глазами, потому что народ великорусский иначе жил, иначе действовал. Событие важно было для него только посредственно или же тогда, когда обстоятельства заставляли народ волею-неволею являться на поприще самодеятельности. Мы не будем ожидать здесь полноты, какой требовали от поэзии малорусской, и всегда должны встречать анахронизмы. Но и самые бедные отрывки (чего нельзя сказать об исторических песнях великорусских), и самые неверности важны для нас в том отношении, что показывают взгляд народа на свою историческую жизнь. Судьба отечества была в руках царя, следовательно, все, что касалось личности царя, касалось вместе с тем и народа. И вот, например, как изобразил народ в своих песнях эпоху тирании Иоанна Грозного. В песне о смерти царевича происшествие рассказано с анахронизмами, но в ней видны те идеи, какие воспринял народ о происшествии. Малюта Скуратов 136 есть идеал злого боярина, искусителя царской власти. Никита Романов 137 — идеал доброго аристократа, поддерживающего и честь престола и счастье народа. Эпоха грозного времени самозванцев, смуты, обуревавшие Россию, отразились в исторических песнях с большею верностью; примером может служить песня о Скопине-Шуйском 138 (Сахар., /129/ стр. 253, Ист. пес, № 3). Прочие исторические песни есть военные и, вероятно, перешли в народ от тех лиц, которые участвовали в действии.

В четвертом цикле заключаются исторические песни донских казаков. Развитие идеи товарищества, удалая жизнь, полная деятельности, благоприятствовали здесь народной поэзии: она и вернее, и полнее. Рассказы о событиях могут служить пояснениями для историка. Важнейшее место занимают в них подвиги Ермака 139, покорение Сибири. Далее воспеваются войны с турками и смутные времена Дона, например, возмущение Стеньки Разина 140 и Некрасова 141. Исторические рассказы проникнуты чувством патриотизма и братства.

Пятый цикл составляют те песни солдатские, в которых описываются воинские походы позднейших времен. Эти песни важны, но еще не изданы так, как бы следовало.






ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ ЗНАЧЕНИИ РУССКОЙ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ

Глава I. Жизнь духовная. Религия.

Глава II. Жизнь духовная. Природа. Символы царства животного.

Глава III. Историческая жизнь русского народа. Малорусская историческая народная поэзия.

Глава IV. Историческая жизнь русского народа. Великорусская историческая народная поэзия.

Глава V. Общественная жизнь русского народа. Общественная жизнь малорусов.

Глава VI. Общественная жизнь русского народа. Об общественной жизни великорусов.










Попередня     Головна     Наступна             Примітки


Вибрана сторінка

Арістотель:   Призначення держави в людському житті постає в досягненні (за допомогою законів) доброчесного життя, умови й забезпечення людського щастя. Останнє ж можливе лише в умовах громади. Адже тільки в суспільстві люди можуть формуватися, виховуватися як моральні істоти. Арістотель визначає людину як суспільну істоту, яка наділена розумом. Проте необхідне виховання людини можливе лише в справедливій державі, де наявність добрих законів та їх дотримування удосконалюють людину й сприяють розвитку в ній шляхетних задатків.   ( Арістотель )



Якщо помітили помилку набору на цiй сторiнцi, видiлiть мишкою ціле слово та натисніть Ctrl+Enter.

Iзборник. Історія України IX-XVIII ст.